Как я и рассчитывал, на одном из недавних концертов я снова встретил двух друзей, очень интересно обсуждавших то, что они услышали в зале. Они снова обращались друг к другу Herr Wolfram и Herr Parzival, и я осмелился подойти к ним и спросить, могу ли я поучаствовать в их беседе. Они любезно согласились, но после того что я услышал от них, мне было нечего прибавить…

Вы знаете, Herr Wolfram, когда я увидел афишу «Владимир Мищук играет Франца Листа», признаюсь, я был заинтригован. Я люблю и Мищука, и Листа, но вот как-то сходу не смог себе представить их имена в сочетании. Наверное, у большинства пианистов есть свой Лист (хотя некоторые, например, Григорий Соколов его не играют вовсе), но какой же он, Лист Владимира Мищука, на Ваш взгляд? Что Вы могли бы сказать об этом после услышанного?

Herr Parzifal! Я с трудом сдержал свои эмоции и не перебил Вас. Но негодование моё от этого меньше не стало. Владимир Мищук, насколько мне известно, впервые обратился к творчеству Листа, учась в ленинградской десятилетке. С тех самых пор Кампанелла стала его визитной карточкой и остаётся таковой до сих пор. Но не одна она была в обойме у Мищука перед этим концертом. Петербургский пианист творчеству Листа уделял довольно большое внимание на протяжении многих лет и даже записал два диска (один из них, кстати, в сотрясающейся ныне Японии). Исторгнув из себя данный поток информации, позволю выдохнуть воздух из лёгких и поговорить с Вами об услышанном сегодня.

6 марта был праздничный день. Кто-то радовался начинающейся череде выходных, происхождение которых мне абсолютно непонятно, ведь Роза Люксембург билась за право женщин работать, кто-то провожал Масленицу, а кто-то шёл в Малый Зал Филармонии на концерт Элисо Вирсаладзе. Может, порой это были одни и те же люди, но не об этом речь… Также как и не о Масленице и выходных. Итак, в Петербург приехала Элисо Вирсаладзе. Если в прошлом году она привозила на свой сольный концерт программу, состоящую целиком из произведений Шопена, то в этом в афише значились фамилии двух великих немцев – Баха и Шумана.

И всё-таки тень польского гения незримо присутствовала в зале, как бы это странно ни звучало, в первом отделении. Да-да, именно в первом отделении. Ведь ни для кого не секрет, что Шопен в последние годы своей жизни сделал ХТК Баха своей настольной книгой и, по заверениям близких, начинал занятия на рояле с игры Прелюдий и фуг величайшего полифониста эпохи Барокко. Смею предположить однако, что те исполнения были в достаточной степени романтизированы.И в это воскресенье Вирсаладзе отнесла нас своим прочтением бессмертного баховского текста, думаю, приблизительно в середину девятнадцатого века. Очень красивый звук и чувственное интонирование привели меня к этой мысли. Быть может, это и хорошо. Ведь за более чем двести пятьдесят лет со дня смерти Баха инструмент претерпел некоторые изменения и стал совершеннее.

Cразу после премьеры в Шереметевском дворце программы «J'ai pris Mozart sans perruque или Женское приношение Моцарту», которая состоялась 26 февраля 2011 года, редакция получила два необычных и дополняющих друг друга отклика. Мы решили их опубликовать, так как вырисовывается довольно интересная и объёмная картина прошедшего вечера. Первая часть написана дамой, которая просила не называть её имени, поставив только инициалы. Что мы из уважения к слабому полу и сделали.

Т. Т.: А вот кто без парика: Моцарт или я? Или мы оба? Париков не было, – впрочем, был юноша в парике и в старинном костюме, встречавший гостей, напоминая нам о Моцарте, подлинном хозяине действа. На этот вечер граф Шереметев уступил композитору Белый зал своего дворца. Ну не посетил Моцарт при жизни Северную Венецию, не успел, не повезло петербуржцам. Но так ли это важно? Его музыка звучит в театрах, во дворцах, в храмах, а сам он является нам персонажем одной из «Маленьких трагедий» Пушкина.

Музыка звучала в исполнении молодых и красивых женщин, которым не было нужды прятать под париками свои прекрасные волосы, а наряды их были великолепны – под стать Моцарту и графскому дворцу. Сконструировала платья модельер Наталья Белехова.

На недавнем клавирабенде Павла Егорова (8 февраля в МЗФ Шуман – Карнавал, Детские сцены, Симфоэтюды+ 5 посмертных Симфоэтюдов) я занял место в четвертом ряду рядом с очень любопытными соседями, и стал невольным свидетелем их крайне любопытного разговора.
Тот, что был помоложе, лет 20-ти, студент с античными кудряшками, называл второго – молодящегося коротко стриженного брюнета за 40 с легкой сединой – на немецкий манер Herr Parzival. Старший же обращался к младшему не менее причудливо - Herr Wolfram.

Придя домой, я поспешил записать то, что запомнил из этого разговора. Я подумал о том, что если мне было так интересно слушать этот диалог, наверное, нашим постоянным читателям будет весьма любопытно прочесть его. Итак…

- Herr Parzival, - спросил тот, что помоложе, - а почему, по-вашему, так редко играют Симфоэтюды Шумана? Гораздо реже, чем баллады, скерцо и сонаты Шопена, например?

- Я полагаю, Herr Wolfram, что несмотря на всю внешнюю известность и популярность Роберта Шумана, его музыка относится к числу самых непонятых и недооцененных явлений  во всемирной истории искусств. Я только навскидку могу вспомнить двух пианистов и одного музыковеда – достаточно известных и именитых, всем под 50, - с которыми мне довелось обсуждать Шумана, и которые мне честно признались, что музыка Шумана им или непонятна, или раздражает. И это профессионалы, у кого была масса возможностей постараться проникнуть в мастерскую Шумана, так сказать, изнутри.