Стало грустно, к тому же уходить всегда невесело. А тут еще жара, и рюкзак кажется стопудовым.

Вскоре вышли на Робозеро. Остановились на сосновом, продуваемом ветрами мысу. Опять "здравствуй, Вуокса!". Пока Вова ставил палатку и разжигал костер, клевала носом, и, как только мы поели, завалилась спать. Проснулась и поняла, что солнце уже село, ночь, и я одна. Сидела и думала: вылезать из палатки или нет? Вскоре Вова принес несколько крупных плотвичек, я стала их чистить, а он ушел опять - проверять ловушки. Я почистила рыбу, встала и пошла к воде мыть руки и голые рыбьи тушки, но взглянув на озеро, остолбенела: неподалеку бесшумно плыл небольшой гористый островок рыжеватого цвета с каким-то кустом с одного края. Островок скрылся в устье канала, и я услышала шум падающей воды - как будто целый дом вытащили из моря и оттуда хлынули бурные потоки. После чего нечто, показавшееся мне островом, тяжело ступая, бродило по противоположному берегу. Оно крушило сухие деревья и ломало сучья. Потом послышался долгий шорох, и все стихло.

Рано утром я услышала голоса взрослые и детские. Целая толпа! Они прошли мимо нашего домика, значит, на Павшозеро, в нашу "резиденцию". Продавщица не обманула, и это ужасно.

Позавтракали без настроения. Кофий пила без всякого аппетиту. Стала надевать рюкзак - опять клещ! Что за напасть! Вова мрачно пошутил, что на манер средневековой дамы держит меня в качестве горностая - и действительно, его-то ни разу не кусали.

Шли молча. Чтобы меня развеселить, Вова показал мне очаровательного жабенка. Глупые люди сочиняют про жаб всякие пакости - бородавки и прочее. А они очень милые существа - добродушные, симпатичные, с приятными бархатными спинками. Я погладила жабенка и выпустила на волю.

Дивный запах полевых цветов и пенье соловья уносили мыслями в сияющие небесные дали, душа была готова воспарить над багоухающим разнотравьем, но некие вреднющие существа, некие мерзкоголосые птицы, которых вепсы зовут "пешеходами" (с непременным добавлением пары-тройки крепких матерных выражений), своими базарными криками хватали мою нежнейшую, мою возвышеннейшую душу за искрящиеся перламутровым сиянием крылья и грубо шмякали на землю. И правда, ... ... ....... мать! Эти хамские отродья носились среди некошенной травы и, не взирая на присутствие людей, переговаривались друг с другом на языке, который я бы обозначила как смесь петушиного с ослиным. При том, что ни петух ни осел никогда не позволят себе подобной бестактности по отношению к людям. Подобную бестактность могут себе позволить только люди по отношению к другим людям, ну и птица "пешеход", как выяснилось.

Дом - вагончик из бруса. На дверях надпись: "Просьба не пакостить и не свинячить, иначе будете получать по морде!". А в доме какой-то рыбак с отчаянием написал: "Здесь рыбы НЕТ!". Вова зажарил щуку, я сварила картошку, которую мы отыскали под столом. Поужинали и задумались: что будем есть завтра?

Шли-шли, шли-шли и пришли... к заброшенному костровищу на вершине холма. Здесь просека обрывалась. Мы стояли у костровища и ошалело рассматривали окружающий нас первозданный лес. Моросил дождь, присесть некуда - все мокрое. Вова оставил меня с рюкзаками на этом унылом пятачке, а сам пошел на разведку. После часа ожидания я стала звать Вову, но в ответ - тишина.

Покричав около получаса и изрядно охрипнув, я впала в депрессию и уже подумывала о том, как бы мне до наступления темноты выйти на дорогу, найти какую-нибудь будку и там до упора ждать Вову (который, такой-сякой, бросил меня, отправился на поиски какого-то мифического домика, и, конечно же, судя по всему, заблудился, потому что надо было идти в другую сторону, как я и говорила, а он, такой-разтакой, меня не послушал, и вообще, что это такое, почему я в свой единственный отпуск должна торчать на каком-то древнем костровище, где не ступала нога человека уже тридцать лет, потому что на костровище тридцать лет ничего не растет, да никогда она не ступала, потому что какой дурак полезет в эти мерзкие, тощие, а главное совершенно некрасивые дебри, ему-то, эдакому-разэдакому плевать на все это, и на красоту, и на меня, лишь бы щука ловилась, чтоб она сдохла и провалилась вообще). Тут из-за деревьев показался замызганный, но веселый Вова - он нашел и Пуржинг-озеро и дядивасин домик. Мы сразу двинулись в путь и вскоре оказались на месте.

Когда я оперлась о ствол толстой березы, она с диким грохотом полетела вниз по склону и шлепнулась в воду.

- Ну ты прямо медведь! - сказал Вова.

Ох, лучше бы он этого не говорил: не поминай имени его всуе!

Впрочем, сначала все шло хорошо. Мы весело и быстро шагали по просеке - то вверх, то вниз, местность холмистая. Любовались стоящими по сторонам вырубленной дорожки вековыми деревьями. На вершинах холмов, как правило, расползалась под ногами непросыхающая грязь, порой это была не просто грязь, а даже можно сказать, какие-то противные болотца. Мы порядком измазались и проголодались. Но все равно, в предвкушении скорого отдыха в очаровательной избушке, нет, не в избушке - в тереме, на живописном, удобном для купания и кишащем рыбой озере, идти было приятно. Мы обсуждали предстоящий привал и в своих мечтах уносились к тому волшебному домику, который так живо нарисовал нам дядя Вася. Представляли, как золотится на солнце прозрачная вода Пуржинг (прости Господи!) озера, как золотистая же рыба в жертвенном восторге сама собой выбрасывается на берег. Но не просто на берег - прямо на сковороду, предварительно сбросив с себя чешую, очистившись от всякой кишечной скверны, обвалаяшись в муке и выкупавшись в масле.

А утром меня ждал неприятный "сюрприз": натягивая купальник, обнаружила впившегося в плечо клеща. Вова его вытащил и приказал спрятать в кошелек для экспертизы. Вову уже много раз кусали, и теперь он чует опасность, а я еще нет. Так лес включил счетчик - на двадцать дней, кажется. Однако я тут же выбросила из головы все эти глупости и пошла рыбачить. Поймала одного дохлика, а Вова притащил с бобровой реки крупную щуку. Правда он теперь немного инвалид: переходил речку по бревну, сорвался, но, падая, успел ухватиться за бревно руками и ногами. Из-за этого у него повредилась верхняя часть ноги и он стал сильно хромать, бедняга.

Пока умывалась, стоя на плоту, поняла, что вода стала совсем теплой. Я оттолкнула плот от берега, сползла в воду, обследовала окрестность плота и стала нырять с него, как бешеная. Потом поплавала вокруг острова и опять ныряла: ба-бах, ба-бах - с грохотом, наводя ужас на всю округу. Эх, хорошо! Какая первобытная свобода, какая бодрость! Вот только, вылезая на берег, я почувствовала какой-то дискомфорт: не хватает чего-то, а чего - не могу сообразить. Осмотрела себя: купальник на месте, слепни и комары как всегда роятся вокруг. И тут вдруг поняла: тишина! В лесу стояла просто гробовая тишина! И это после моего купания? Боже, что я наделала! Своей наглой выходкой, своим буйством я повергла в шок несчастных птичек, а ведь у них и так судьба сложная. Может быть, там, в гнездах, птенцы уже кверху лапами лежат! Тяжело неся свою вину, я доплелась до избушки, села на пороге и, едва дыша, стала ждать. Вокруг - ни звука. Изредка прерываемая шелестом листвы, тишина, казалось бы, решила меня просто доконать. И тут - о чудо! - откуда-то из камышей раздалось брезгливое лягушачье "Дрэ-э-эк-к". Я вскочила, в порыве нахлынувшей любви к природе бросилась к камышам, желая расцеловать милую квакающую тварь, но, вспомнив ее выразительную внешность, передумала. А затем и лес ожил, птички запели, онемевший от моей беспардонности лесной народ, наконец-то, пришел в себя.

Мне снился город. Небо, расчерченное линиями проводов, за ними - многоярусная колокольня на одноименной улице. Звон не слышался, но подразумевался, потому что двери храма вдруг распахнулись, и оттуда показалась черно-белая пара: пышная, как сливочный торт, невеста и невыразительное приложение к ней - жених. Энергичная невеста источала восторги, а, напоминавший засушенное насекомое, жених понуро тащился за ней.

- Вставай, в церковь пойдем, - вдруг услышала я над самым ухом.

- Венчаться? - я открыла глаза.

- Да, я уже во фраке, - сказал Вова, запихивая в грязный ватник крючки и лески.

По узким протокам наша лодка скользила из одного озера в другое. В воздухе висела мокрая серая муть. Вскоре мы причалили к живописно поднимавшемуся лесистому берегу. Пропитанные влагой, бурые стволы редких деревьев, утопали в сочно-зеленом душистом разнотравье. Тут и там виднелись небольшие пирамидки высотой не более метра, сложенные из одинаковых по размеру камней. Стало неуютно, почувствовалось что-то древнее, недоброе. Подойдя к одной из пирамидок, я ощутила странный холодок и замерла, боясь повернуться. Я была почти уверена, что, оглянувшись, увижу что-то нездешнее, лишнее, будто за стволами прячется чей-то тоскующий дух, безмолвный и печальный.

Казалось, что так будет всегда: картошка полугнилая, но по десять копеек кило, капуста только в сентябре, но по три и так далее. Причем, чтобы купить все это, надо было не менее получаса стоять в провонявшем овощной тухлятиной магазине - в плотно спаянной очереди, пахнущей перегаром и немытыми ногами, потеющей от омерзения, нетерпения, ненависти к соседу и работникам торговли. Тяжко увешанная золотом продавщица в когда-то белом халате, густо заляпанном пятнами буро-зеленой гаммы, взвешивала многие килограммы овощей, потом жала на скрипучий рычаг и из металлического желоба в подставленную благодарным покупателем авоську обрушивался камнепад картошки, морковки, лука, свеклы. А больше ничего и не было, разве только банки жуткого уксусного салата и две бочки: с очень кислой капустой и очень солеными огурцами.

И все же летом, глядя на обладателей пригородных участков, вернее, на их вечно поднятые к небу округлости в линялых штанах, я думала: "Да никогда! Да ни за что! Не буду! Не стану как червь копаться в земле ради насыщения желудка. Уж лучше пойти на рынок, купить подороже (значительно дороже), но получше (значительно лучше), чем в магазине - зато без тошноты и толкотни, достойно человека".

     Как необыкновенный, чарующий, совершенно особый мир вспоминала я Валаам все эти годы - все эти 27 лет с момента моей последней поездки на Валаам. А до этой второй поездки было еще одно посещение - одно из ярких воспоминаний детства, когда я побывала там с родителями. Тогда было куплено четыре путевки, но четвертый спутник, дальний родственник, отказался. Он воевал, был ранен и знал печальную славу послевоенного Валаама, куда отправляли инвалидов войны, но не просто инвалидов - калек. Так страна избавлялась от своих защитников: кого-то родина отправила в лагеря, а их, обезрученных, обезноженных,  свозили, как мусор, на острова, чтобы своим видом не портили эстетику города-героя, так называемого Ленинграда. Наш родственник знал, как трудно им, выброшенным из жизни, как тянутся они к людям с большой земли. Он знал, какие трагедии разыгрывались на Валааме, какие страшные стычки происходили между туристами и местными жителями, когда все начиналось с вопроса "Где ты воевал?", с предложения выпить, а заканчивалось кровавыми драками и поножовщиной, и поэтому ехать отказался, а нам строго наказал: "К инвалидам не ходить".
     Впрочем, экскурсии были построены так, что отклониться от маршрута было просто невозможно и никого из местных жителей мы не увидели. А Валаам оказался необычайно прекрасен. Ландшафты поражали своей  изысканной красотой. Остров открывал мне свои тайны. Отыскивая неоскверненное место на серебристой поверхности старых бревен, я прикасалась к испещренным похабными надписями стенам заброшенных скитов, ощущая теплоту древних срубов, представляя суровую и прекрасную жизнь некогда населявших эти острова монахов. Теперь Валаам вновь стал местом паломничества, здесь возродилась монашеская жизнь. Но, обо всем по порядку.